Неточные совпадения
— Решения, какого-нибудь решения, Алексей Александрович. Я обращаюсь к тебе теперь («не как к оскорбленному мужу», хотел сказать Степан Аркадьич, но, побоявшись испортить этим дело, заменил это словами:) не как к
государственному человеку (что̀ вышло не кстати), а просто как к человеку, и
доброму человеку и христианину. Ты должен пожалеть ее, — сказал он.
— Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто
добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, т. е. чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое дело, называемое
государственной службой, при котором можно обращаться с людьми, как с вещами, без человеческого, братского отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди этой самой
государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков с людьми не падала ни на кого отдельно.
Но, как назло княгине, у меня память была хороша. Переписка со мной, долго скрываемая от княгини, была наконец открыта, и она строжайше запретила людям и горничным доставлять письма молодой девушке или отправлять ее письма на почту. Года через два стали поговаривать о моем возвращении. «Эдак, пожалуй, каким-нибудь
добрым утром несчастный сын брата отворит дверь и взойдет, чего тут долго думать да откладывать, — мы ее выдадим замуж и спасем от
государственного преступника, человека без религии и правил».
Меня возмущало освящение «эмпирической» действительности, действительности
государственной, бытовой, внешне церковной, как будто за злой эмпирикой стоит
добрая сущность.
Сколько зла делает
добро в жизни семейной,
государственной, хозяйственной, бытовой.
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и
государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его
добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен был многочисленною семьею.
«Неразумно, — говорит человек общественный, — жертвовать благом своим, своей семьи, своего отечества для исполнения требований какого-то высшего закона, требующего от меня отречения от самых естественных и
добрых чувств любви к себе, к своей семье, к родине, к отечеству, и, главное, опасно отвергать обеспечение жизни, даваемое
государственным устройством».
Государственная же власть дает возможность
добрым удерживать злых», — говорят они.
И потому утверждение защитников
государственного строя о том, что если упразднить
государственное насилие, то злые будут властвовать над
добрыми, не только не доказывает того, чтобы это (властвование злых над
добрыми) было опасно, так как это самое и происходит, но, напротив, доказывает то, что
государственное насилие, дающее возможность злым властвовать над
добрыми, и есть то зло, которое желательно уничтожить и которое постоянно уничтожается самою жизнью.
«Устранение
государственного насилия в том случае, если в обществе не все люди стали истинными христианами, сделает только то, что злые будут властвовать над
добрыми и безнаказанно насиловать их!» — говорят защитники существующего строя жизни.
Так что то самое, чем защитники государственности пугают людей, тем, что если бы не было насилующей власти, то злые властвовали бы над
добрыми, это-то самое, не переставая, совершалось и совершается в жизни человечества, а потому упразднение
государственного насилия не может ни в каком случае быть причиною увеличения насилия злых над
добрыми.
Говоря то, что без
государственной власти злые властвовали бы над
добрыми, они считают доказанным то, что
добрые — это те самые, которые в настоящее время обладают властью, и злые — те самые, которые покоряются.
Так что будет или не будет упразднено
государственное насилие, положение людей
добрых, насилуемых людьми злыми, от этого не изменится.
Очень человек
добрый и смышленый; приятно с ним потолковать и приятно видеть готовность его на всякую услугу: в полном смысле слова верный союзник, исполняет наши поручения, выписывает нам книги, журналы, которые иначе должны бы были с громким нашим прилагательным [Прилагательное — по приказу Николая I декабристы официально назывались «
государственными преступниками»; они обязаны были отмечать это на конвертах своих писем и всякого рода документах.] отправляться в Тобольск, прежде нежели к нам доходить.
Люди преданные пали, судятся как
государственные преступники. Враги торжествуют. Великий князь настроен крайне враждебно. Будущее было очень мрачно. Одно средство выйти из тяжкого положения — это обратиться прямо к Елизавете Петровне, которая очень
добра, которая не переносит вида чужих слез и которая очень хорошо знает и понимает положение Екатерины в семье.
Мы уже имели случай заметить, что Алексей Григорьевич Разумовский в
государственные дела вмешиваться не любил. Он понимал, что высшие правительственные соображения не при нем писаны, что он к этому делу не подготовлен, и поэтому ограничивался тем, что передавал государыне бумаги Бестужева да не пропускал случая замолвить за него
доброе словцо. К тому же свойственная всем истым малороссиянам лень еще более отстраняла его от головоломных занятий.
Первее всего обнаружилось, что рабочий и разный ремесленный, а также мелкослужащий народ довольно подробно понимает свои выгоды, а про купечество этого никак нельзя сказать, даже и при
добром желании, и очень может быть, что в
государственную думу, которой дана будет вся власть, перепрыгнет через купца этот самый мелкий человек, рассуждающий обо всём весьма сокрушительно и руководимый в своём уме инородными людями, как-то — евреями и прочими, кто поумнее нас.
Посему прошу оного дворянина, яко разбойника, святотатца, мошенника, уличенного уже в воровстве и грабительстве, в кандалы заковать и в тюрьму, или
государственный острог, препроводить, и там уже, по усмотрению, лиша чинов и дворянства,
добре барбарами шмаровать [Бить плетьми.] и в Сибирь на каторгу по надобности заточить; проторы, убытки велеть ему заплатить и по сему моему прошению решение учинить. — К сему прошению руку приложил дворянин Миргородского повета Иван, Никифоров сын, Довгочхун».
Министр был по душе
добрый человек и очень жалел эту здоровую, красивую казачку, но он говорил себе, что на нем лежат тяжелые
государственные обязанности, которые он исполняет, как они ни трудны ему. И когда его бывший товарищ, камергер, знакомый Тюриных, встретился с ним на придворном бале и стал просить его за Тюрина и Турчанинову, министр пожал плечами, так что сморщилась красная лента на белом жилете, и сказал...
Если иностранные Писатели доныне говорят, что в России нет Среднего состояния, то пожалеем об их дерзком невежестве, но скажем, что Екатерина даровала сему важному состоянию истинную политическую жизнь и цену: что все прежние его установления были недостаточны, нетверды и не образовали полной системы; что Она первая обратила его в
государственное достоинство, которое основано на трудолюбии и
добрых нравах и которое может быть утрачено пороками [См.: «Городовое Положение».]; что Она первая поставила на его главную степень цвет ума и талантов — мужей, просвещенных науками, украшенных изящными дарованиями [Ученые и художники по сему закону имеют право на достоинство Именитых Граждан.]; и чрез то утвердила законом, что государство, уважая общественную пользу трудолюбием снисканных богатств, равномерно уважает и личные таланты, и признает их нужными для своего благоденствия.
Точно так же теперь кажется, стòит только признать закон необходимости, и разрушатся понятие о душе, о
добре и зле и все воздвигнутые на этом понятии
государственные и церковные учреждения.
А ты горд: ты и теперь уже ничего не хочешь видеть; ты самоуверен: ты думаешь, что уже все знаешь; ты думаешь, что все обстоятельства России тебе открыты; ты думаешь, что уже никто и поучить тебя не может; ты стремишься изо всех сил быть похожим на тех
государственных людей, которые скоро блеснули и скоро исчезли, которые имели в себе все для того, чтобы сделать множество
добра, которые даже пламенели желаньем сделать
добро, даже работали, как муравьи, всю свою жизнь, и при всем том не осталось после них никакого следа, и самая память о них позабыта; как исчезнувший круг на воде, исчезнула жизнь их посреди России.